Эта страница открыта для рассказа о моих вкусах и взглядах. Если немного подумать, то рассуждать о этом не так просто, как кажется. Многие, вероятно, знают, что определить своё отношение к чему-нибудь во всех деталях однозначно часто оказывается очень тяжело. К примеру, Нечто может нравиться, может не нравиться, но заставляет себя уважать, а может быть просто любопытным для общего ознакомления. Причин не нравиться ещё больше. Можно найти предметы бессодержательные, не оправдывающие потраченного на них времени, можно найти вещи любопытные, но безвкусные, главная задача которых просто не быть похожими на всё окружающее. Нечто может противоречить моим собственным убеждениям и не нравиться в силу взглядов, а может вызывать некоторое совершенно неосознанное болезненное неприятие, и потребуется немало усилий, чтобы это понять и во всём разобраться. Впрочем, подобные трудности зачастую оказываются достаточно интересными, т. к. позволяют делать новые ценные выводы.
Тем не менее, раз решено, попробую взяться за эту задачу, поскольку она как ни что другое позволяет несколько познакомиться. В конце попробую рассказать о тех предметах, о которых пока не удалось составить законченного мнения. Также есть и немало такого, что в силу разных причин пока не получилось прочитать или послушать. Возможно, не стоит самому писать про это, но все знают, что у каждого человека есть вещи, ему неизвестные, а мне подобное упоминание позволило бы быть чуть более открытым.
Две самые любимые книги — это "Идиот" Ф. М. Достоевского и "Три товарища" Э. М. Ремарка. Книги, казалось бы, совершенно разные, действие проходит в разных странах и в разное время. Время не просто разное, а приведены совершенно не похожие эпохи. С одной стороны, спокойный уклад царской России, с другой стороны — Германия накануне Третьего рейха, где уже чувствуется скорый ритм жизни, привычный для любого периода XX века. Несмотря на такие несхожие условия, герои обоих романов оказываются способными жить прежде всего миром души. Они воспринимают всех окружающих людей по их внутреннему облику, понимают своеобразие каждого человека, и их главным желанием становится забота и поддержка близких друзей. Материальные проблемы и прочие житейские трудности, конечно, присутствуют в обоих романах, но это вещи, с которыми необходимо "справиться", но не "решить". Они не составляют ключевых проблем в жизни героев.
Говоря точнее, и не это само по себе делает два упомянутых произведения особенно интересными. Книг, посвящённых внутренней природе человека, не так мало, они были хорошо известны ещё и до Достоевского с Ремарком, но прежде это всегда казалось пригодным разве только для увлекательного наблюдения за героями, в то время как именно эти два писателя ясно показывают саму возможность такого образа мысли, в котором на первый план выходят скрытые проблемы мира души.
"Идиот" и "Три товарища" обнаруживают не только трудности героев, но и очень ярко показывают все их светлые чувства. Поиски хоть чего-нибудь стоящего и замечательного в жизни современного человека так безуспешно вели немало писателей XX века. Особенно заметно в подобного рода неудаче проявил себя А. Камю. Этот писатель с большим мастерством изображал, как окружающая обстановка обличает абсолютную пустоту внутри героя и заставляет его устраниться, считать свою жизнь безнадёжным существованием. В некотором плане показалась интересной его работа "Миф о Сизифе", т. к. она может послужить ключом к пониманию многих других произведений XX века, но все его прочие книги, которые удалось прочесть, большей частью не произвели на меня впечатления. Некоторые схожие мысли вызывают "Тошнота" Ж.-П. Сартра и наиболее известные романы Г. Гессе, такие как "Сиддхартха", "Степной волк", "Игра в бисер". С произведениями Г. Гессе пока буду осторожен и воздержусь от дальнейших обсуждений, они значительно более многогранны, чем книги А. Камю и Ж.-П. Сартра.
Герои "Идиота" и "Трёх товарищей" подобных проблем не знают, хотя в случае Ремарка изображается очень схожая эпоха. Всё светлое в их жизни заключено не в окружающей обстановке, а в них самих и их близких, их мир не имеет ничего общего с пустым и безликим миром героев Камю и Сартра. В этом их сила.
В довершении раздела стоит оставить оговорку: прошу не принимать всё написанное здесь в абсолюте. Все соображения имеют немало исключений. Некоторые интересные моменты удалось найти и в романе Камю "Чума", да и начало взглядов на чувство абсурда в немалой степени принадлежит Достоевскому. Также далеко и не все романы Ремарка можно считать такими же яркими как "Три товарища". Написал просто то, что самому показалось важным.
Совершенно без впечатления оставили книги Льва Николаевича Толстого. Останавливаюсь на этом отчасти потому, что слишком многого от них ожидал перед тем как читать. Вероятно, можно говорить даже о разочаровании.
Если присмотреться к "Анне Карениной", то видим очень слабого человека, поставленного в сложные личные и общественные обстоятельства, под действием которых он оказывается просто сломленным. Крушение героини мастерски показано автором, хотя настоящие истоки порыва, который приводит её к такому трагическому исходу, не становятся ясными даже в конце романа.
Не чувствуя глубокой привязанности к мужу, она не смогла проявить достаточной силы, чтобы быть верной долгу. Не искала самостоятельно встречи с Вронским, но ответила на его преследования. Объяснить всё особой страстью к Вронскому невозможно, в романе глубокой привязанности нет. С другой стороны, и выстоять в сложившейся обстановке, будучи спутницей Вронского, она не смогла. Вот и выходит, что видим просто очень слабую личность, практически, с любой точки зрения.
Толстой часто включал в свои романы описания и анализ различных интересующих его вопросов. В "Анне Карениной" можно увидеть рассуждения о семейных проблемах, управлении усадьбой, светских причудах и пр. Попытка рассмотреть в романе различные вопросы, такие как, например, порядок земских выборов или отличие художника истинного от любителя, очень сильно отвлекает. У Толстого особенно заметно, что многие рассуждения просто притянуты. В подобном смысле показалась созвучной ирония шахматиста Лужина в романе Владимира Набокова "Защита Лужина", где герой после прочтения "Анны Карениной" сознаётся, что больше всего ему понравились описания обеда в ресторане и земских выборов. Хочется заметить, что художественная литература, и роман в особенности, способна раскрывать глубинный мир человека. В этом по-своему заключается её уникальность перед, скажем, публицистикой, к которой Толстой тоже умело прибегал. Читать в романе исследования вопросов, которые могли бы быть рассмотрены просто в публицистической статье, на деле несколько скучно.
Получается, что из всех сюжетных линий романа самой интересной и увлекательной остаётся только история Константина Левина. Для Толстого, видимо, она была также достаточно важна, т. к. именно на ней роман и оканчивается.
Сложные размышления вызвал и роман "Воскресенье". Казалось бы, мы видим книгу, которая целиком посвящена вопросам душевного поиска и преображения. На первый взгляд всё именно так и выглядит, но при более детальном рассуждении, необходимо признать, что описываются сугубо внешние проявления переживаний героя. О том, что происходит в его душе можно судить только по его распоряжениям, касающихся предоставления земли крестьянам, рассуждениям о участи заключённых, впечатлению от встречи с приезжим проповедником и пр. Работа души сама по себе не видна, как бы ни хотелось её понять. Только поступки, беседы и т. д.
И ещё очень важное замечание — по-своему в романе нет точки, завершающей повествование и дающей ответы на все вопросы. Для более подробного объяснения предлагаю остановиться на первой встрече главного героя с Катериной Масловой в тюрьме и их первом объяснении. Продолжением романа могли бы быть два возможных развития:
Второй вариант, вероятно, больше бы подходил бы к замыслу романа. Тем не менее, не происходит ни первого, ни второго. Катерина Маслова не даёт определённого ответа ни на первой встрече, ни в конце романа. Поэтому, увы, эта книга так и не стала любимой и интересной для повторного прочтения.
Эта мысль появилась сразу после прочтения, и только через несколько лет наткнулся на письмо Чехова, в котором он высказывает очень схожее впечатление. Прошу позволения привести здесь фрагмент этого несколько противоречивого письма как подтверждение собственного мнения, а не как его источник:
"Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его; я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой и подходящей для себя именно его веру, Скажу ещё о "Воскресении". У Толстого перо ухватистое. Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом. Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из Евангелия — это уж очень по-богословски. Решать все текстом из Евангелия — это так же произвольно, как делить арестантов на пять разрядов. Почему на пять, а не на десять? Надо сначала уверовать в Евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать все текстами".
Из прочих произведений Толстого особенно запомнилась повесть "Казаки". В ней присутствует какая-то живость повествования, изображено много ярких героев. Причём, существует подсознательная ассоциация с новеллой Проспера Мериме "Коломба". В силу каких-то причин эти два произведения для меня почему-то постоянно связаны. Возможно, это произошло из-за особенно яркого изображения народных характеров.
Чтобы более не останавливаться на книгах, которые осознанно отношу к нелюбимым, кратко отмечу впечатление о произведениях Ги де Мопассана. Обыденность философии, особенно заметная во многих его повествованиях, делает большинство из них неинтересными, возможно, даже неприятными. Автор обладал достаточно яркой выразительностью, что на деле только подчёркивает примитивность большинства предлагаемых им мыслей.
Не могу не остановиться ещё на трёх замечательных книгах. Эти произведения стали по-настоящему любимыми и впечатление от них остаётся по-прежнему ярким.
С первого прочтения поразил роман Генрика Сенкевича "Камо грядеши". Сразу становится заметной грандиозность замысла, герои Гай Петроний и Марк Виниций очень быстро располагают к себе, заставляя в напряжении следить за развитием событий вплоть до конца романа. Кажутся ценными и яркими все три составляющие книги: историческая, романтическая и духовная. Каждая из них по-своему интересна, а множество событий и персонажей вовсе не усложняют прочтение. К недостатку книги, думаю, можно отнести слишком заметное доминирование романтики над религиозным содержанием действия. Чувствуется своего рода пафос, без которого произведение было бы ещё более глубоким.
Поэму "Пер Гюнт" Генрика Ибсена стал читать из-за интереса, вызванного известной сюитой Э. Грига. С первого прочтения это произведение сразу заставило о многом задуматься. Книга учит не терять время понапрасну и не заниматься вещами, из которых в будущем невозможно ничего вынести. Очень рад, что удалось прочитать поэму, и даже становится несколько не по себе, что легко мог пройти мимо неё. Думаю, что это произведение того же масштаба, что и "Фауст" Гёте, пусть даже оно и меньше с точки зрения объёма.
Книга с самым блистательным юмором — это "Повесть о Ходже Насреддине" Леонида Соловьёва. Ни "Трое в одной лодке, не считая собаки", ни "Двенадцать стульев", которые люди обычно любят как искромётные повести, не запомнились подобно сборнику историй Соловьёва об этом известном Бухарском шутнике. В возможности бесконечно перечитывать эту книгу можно не сомневаться. К тому же она хранит в себе яркий дух старой Бухары, отчего стало тянуть обязательно туда съездить покататься на ишаке, побывать в чайхане и поесть плова.
В заключение раздела о книгах приведу список произведений, которые оставили приятное впечатление. Романы, упомянутые выше, ниже более не перечисляю. Книги из этого списка с удовольствием перечитал бы ещё раз:
Разговор про музыку всегда очень интересен, но надо заметить, что музыка — это один из самых сложных предметов для обсуждения. Как бы ни старался точно высказать словами свои мысли о разного рода произведениях, выходит всегда явно неправильное, выходит всё без нужного смысла. Суть обязательно ускользает. Возможно, здесь сказывается особенно глубокое воздействие музыки. Такое влияние, что действует прежде способности человека выразить свои мысли словами. Вещь, вероятно, вполне очевидная для многих, но только из-за неудач неоднократных попыток приходится признать, что это так. Попробуем обсудить некоторые убеждения, частично достаточно объективные, чтобы можно было о них говорить, частично просто как впечатления от музыкальных произведений, концертов и пр. И прежде всего оговорка: обычно не согласен приблизительно с 90% утверждений, что приходится слышать вокруг, если, конечно, речь не идёт о каких-нибудь прописных истинах. Чаще всего даже не пытаюсь возражать, всё равно не сумею сказать, что думаю на самом деле. К настоящему моменту уже привык к такому положению вещей, в чём причина — не знаю.
Совершенно не признаю никакого движения музыки от "музыки старой" к "музыке новой". Тем более, что кажется полностью бессмысленным понятие "музыки будущего". Существует музыка разных эпох, разных стилей, некоторые из них ближе к нам, некоторые дальше, но мнение, что часть из них имеет больше прав на существование, полностью непонятно. Композиторы постоянно проводили эксперименты с целью поиска новых средств выразительности, это всегда очень интересно, но понятие "музыки будущего" особенно почему-то привлекает новые идеи. О ком бы не шла речь: о р. Вагнере, о А. Шёнберге или о А. Шнитке. Если в первом случае сегодня уже не так много людей, считающих оперы Вагнера "музыкой будущего", то относительно додекафонного ряда и прочих экспериментах этого рода подобное мнение можно встретить. Пусть атональная музыка будет просто новой находкой в плане выразительных средств, но не более.
Особенно не даёт согласиться с подобными идеями убеждение, что главное содержание и наполнение музыки, которое ищут люди в ней не для развлечения, а как особенно точно выраженный взгляд на жизнь другого человека, никогда не устаревает вместе с уходом в прошлое формы произведения, его стиля, выразительных средств и пр. В некоторых случаях, конечно, разница между старинной музыкой и той,что привычна современному человеку, особенно заметна, но немало и таких примеров, когда содержание произведений слишком серьёзно преобладает над их формой. Тяжело судить, насколько сильно сегодня мы обязаны восприятию некоторых произведений Баха их использованию в своих фильмах А. Тарковским, но это вполне достаточный пример, чтобы отказаться от любых попыток делить музыку на "старую" и "новую". Использование Тарковским музыки Баха, Верди и Бетховена всегда очень гармонично входит в общий замысел его фильмов. Придерживаюсь мнения, что очень много произведений XVIII и XIX вв. могут исполняться в наше время совершенно естественным для восприятия слушателя образом без создания у него ощущения "старинной" или, лучше сказать, "устаревшей" музыки. Если на концерте при исполнении достаточно глубоких и содержательных произведений они не воспринимаются гармонично в современной обстановке, то значит произошло что-то неправильное. В чём здесь проблема, что влияет, и существует ли путь вернуть естесственное восприятие музыки прошлых веков — предмет, очень сильно меня занимающий. Продолжение этого обсуждение см. ниже в текущем разделе.
Конечно, музыка XX века такова, что практически от каждого человека требует определить к ней своё отношение, и возможные точки зрения могут достаточно сильно различаться. Придерживаюсь мнения, что на большинство произведений прошлого столетия оказал слишком сильное влияние дух эпохи. Техника, промышленное развитие, новый ритм жизни породили и музыку, которая предельно точно отражает все стремления и новые представления. В качестве подтверждения приведу широко известный факт, что Морис Равель из всех видов пейзажа особенно предпочитал индустриальный. Тихая романтика ушла, лирика часто воспринимается как нечто ненужное. Думаю, что влияние духа эпохи на музыку значительно более сильное, чем обычно обращают на это внимание люди. Не пишу, что это плохое явление, просто стараюсь найти объективный взгляд на происходящие события.
Рассуждая над вопросами восприятия музыки, также замечу, что интересны только детали, связанные с непосредственным пониманием произведения. Композиторы часто достигали выразительности за счёт использования разного рода символов в музыке и тщательного продумывания программы своих пьес, например, начало второго концерта Рахманинова достаточно сильно ассоциируется со звоном колоколов. Подобные детали обычно не очень интересны, т. к. на деле составляют только вопрос хорошего образования. Интересна такая музыка, для восприятия которой не требуются никакие образы, символы и пр. У философов и музыковедов есть хорошее слово, обозначающее суть этого вопроса, — апперцепция. Для меня всё, что связано с ней в восприятии музыкальных произведений, неинтересно.
Наиболее интересна тонкая музыка, свободная от сильных эмоций. Не говорю, что выступаю с критикой присутствия в музыкальных произведениях чего-либо сильного и захватывающего, как, например, в первом концерте Чайковского или в Аиде, но думаю, что тут требуется присутствие меры. Чем музыка более простая, тем больше эмоциональных оттенков и характеров она способна передать. Вспомним, что Верди в своих ярких операх "Травиата" и "Риголетто" использовал достаточно умеренные оркестровые средства, а разнообразие и точность передачи обликов его героев настолько сильны, что можно даже говорить о "психологических" портретах. С другой стороны, практически все монументальные и сильные сцены по своему воздействию на человека оказываются одинаковыми или, будем говорить, очень схожими. Потребность "сильных эмоций" у слушателя редко когда бывает в "равновесии", всегда хочется ещё большего и большего, не существует достаточного уровня. В мире, окружающем современного человека, нет недостатка в способах вызвать сильные ощущения. Любое шоу или эффектное кинопредставление рассчитано именно на это. Добавлю оговорку, что в некоторых случаях произведения немыслимы без наличия в них сильных сторон Например, тяжело представить облик Рахманинова в его третьем фортепианном концерте или во второй сонате без наличия в них сильных, утверждающих, эффектных фрагментов. Аналогичное справедливо также для музыки Брамса, некоторых произведений Бетховена и других композиторов. Как самый выразительный вариант в смысле свободы кажется музыка a cappella. Некоторые духовные произведения, как, например, Литургия С. Рахманинова показывают очень богатое содержание мыслей, глубоких образов, оттенков. Здесь весь вопрос только в правильном понимании и восприятии мелодии. Мелодия сама по себе достаточно выразительное средство, чтобы не требовать для правильной передачи замысла особо сильной фактуры или насыщенной оркестровки.
Среди известных произведений прошлого существует определённое множество таких, исполнение которых, а лучше сказать, правильное восприятие, вызывает некоторые трудности. Посещая различные концерты в филармонии, не раз сталкивался с подобным ощущением. В некоторых случаях замечал это, размышляя о собственных впечатлениях, но и беседуя с другими людьми, убеждался, что здесь есть непростые вопросы. Думая об этой проблеме, приходил к выводу, что присутствует некоторый разрыв между содержанием и характером исполняемого произведения и всей атмосферой концертного действия. Частично первую трудность многие слушатели создали себе сами, введя и употребляя понятие "классика". Тут тяжело судить, но возможно ещё в начале XX века такого понятия не существовало. Использовались термины "классицизм" или "(венские) классики", под которыми подразумевался достаточно небольшой круг композиторов конца XVIII и начала XIX веков, в то время как деление на "классику" в широком смысле слова и на всё остальное пришло уже где-то в XX веке. Мысль, что человек посещает концерт, где предстоит исполнение "классики", уже перебивает свободное и естественное восприятие музыки, хотя при этом исполняется просто музыка.
Попытку анализа начнём с упоминания факта, что концерт в современной филармонии всегда подаётся как праздник. Вся обстановка любого концерта — это неизбежно праздник. Таким сформировался уклад публичного исполнения музыки и это стало традицией. Трудность в том, что не любое музыкальное произведение совместимо с атмосферой праздника. Немало, конечно, и таких, которые очень легко подходят под картину праздника, как, например, Венгерские танцы Брамса, но в случаях, когда это не так, появляется разрыв между окружающей обстановкой и содержанием произведения.
Представим себе, к примеру, воображаемый концерт, на котором исполняется "Патетическая" симфония Чайковского. Торжественная обстановка, красивый зал, конферансье открывает концерт и начинается такая музыка, на восприятие которой человек уже совершенно не настроен. Правильное настроение утрачено. Человек должен быть в достаточной мере знакомым с творчеством и биографией Чайковского, чтобы сделать необходимую поправку и с пониманием послушать музыку, которая в состоянии сама многое рассказать. Когда после заключительной части упомянутой симфонии на нашем воображаемом концерте публика начнёт вставать с обильными аплодисментами, можно считать, что всё пропало. Очень возможно, что далеко не всякое произведение вообще допускает аплодисменты в конце. Аплодисменты говорят зачастую о полном равнодушии слушателя, хотя их отсутствие, бесспорно, ломает всю существующую традицию публичного музыкального представления. Мысль, надо сказать, не новая. Об этом говорил Глен Гульд, хотя и по несколько другим причинам.
Как результат, музыкальное произведение становится "музейным экспонатом", а всё концертное представление — "музыкальным музеем". Некоторые произведения, бесспорно, уже устарели настолько, что их невозможно исполнять не в "музыкальном музее", но есть и немало таких, которые могут многое поведать слушателю, рассказать ему, если присутствует правильное, естественное восприятие. В таком случае произведение не станет казаться "старинным", а у слушателя появится желание ещё раз придти на концерт. "Музыкальный музей" — это ни в коем случае не плохое явление, он также имеет право на существование, как и любой другой музей.
Вопрос о том, какая должна быть обстановка на концерте, очень серьёзен. Композиторы уделяли ему немало внимания. Можно вспомнить привычку Шопена добиваться полной темноты при его игре для публики. Эта привычка упоминается в эпизоде, когда вместо Шопена в темноте сел за рояль Ференц Лист.
Зачастую произведение попадает в одну из трёх категорий: произведение-праздник, произведение-экспонат и произведение-повествование. Не нужно думать, что здесь уместна строгая классификация, привожу это только для иллюстрации. Наибольший успех концерт имеет в случаях, когда его атмосфера совпадает с характером произведения. К примеру первый концерт Чайковского — уже сам по себе праздник и, конечно, он всегда очень удачно и гармонично вписывается в атмосферу праздника и становится понятным слушателю. Произведение-повествование выходит самым сложным для исполнения, приходится прилагать усилия, чтобы правильно его воспринять и мысленно не сделать "экспонатом".
Интересен факт, что наибольшее впечатление создают случаи, когда исполнение некоторого музыкального фрагмента застаёт человека "врасплох". Он слышит его неподготовленным, тут даже нет никаких рассуждений, "классика" это или не "классика". Просто у человека нет в момент неожиданности никаких внутренних барьеров для восприятия. Обстановка во время исполнения должна быть простой, никакого праздника, очень желательно равенство положения между исполнителем и слушателем. Любое приветствие перед концертом уже сильно искажает восприятие, но можно быть уверенным, что любой человек, который пришёл на такой концерт, пришёл именно за музыкой, а не за развлечением. Много ли людей проявят интерес к таким концертам — вопрос сложный, но это тема уже для совершенно другого разговора.
В заключение замечу, что музыкальный театр полностью исключается из приведённых рассуждений. Он создан по определению для развлечения. Не думаю, что есть смысл искать в нём чего-либо более. Исключение сделал бы только для "Аиды", это слишком сильное произведение.
Мои любимые композиторы — Бетховен, Верди, Рахманинов и Шопен. Думаю, этого списка уже вполне достаточно, чтобы получить представление о том, какая именно музыка мне больше всего нравится. Фактически, для меня интересны все более или менее известные произведения этих композиторов, поэтому детально перечислять их нет смысла.
Остановлюсь только на девятой симфонии Бетховена. Её в разговоре всегда называю своим самым любимым произведением. Много раз на своём опыте убеждался в потрясающей силе этой музыки заставить поверить в завтрашний день, даже когда верить в это совсем не хочется. Со временем стал про себя её называть "Музыкой завтрашнего дня". Как кажется, это самая удачная формулировка, которая наиболее точно отражала бы суть этой симфонии.
Могу с достаточной степенью уверенности назвать своих двух самых любимых пианистов. Это Владимир Горовиц и Алексей Султанов. Записи Горовица очень разные. Далеко не все из них одинаково удачны, но среди них и много таких, которые самым ярким образом раскрывают оттенки произведений и их суть. При прослушивании поздних записей Горовица, внимание практически сразу уходит от игры пианиста и сосредотачивается на самом произведении. Благодаря этому они никогда не надоедают.
Ещё очень хотел бы остановиться на Алексее Султанове. Уже достаточно долгое время сохраняется убеждение, что его игра стоила очень многого. Некоторые из его записей могут вполне, как мне кажется, претендовать на то, чтобы быть лучшими записями соответствующих произведений (см. ниже). В определённый момент заметил, что были такие произведения, которые стали для меня понятными именно после записи Султанова, в то время ккак были из них и такие, которые знал уже очень давно, но просто не обращал внимания.
Ниже привожу список любимых исполнений фортепианных произведений. Знак "(!)" поставил в тех местах, где игра кажется очень яркой. В случаях упоминания двух исполнителей, имена перечисляются в порядке предпочтения, но выбрать из них однозначно лучшую запись затрудняюсь.
Бывая на разного рода культурных мероприятиях, со временем стал замечать достаточно интересные вещи. Радость публики очень часто никак не связана со степенью её понимания посещаемого события. Людей будоражит, что рядом с ними происходит нечто, хотя бы просто претендующее быть причастным к сфере "высокого" или "эстетического". Концерт может быть совершенно бессмысленным по содержанию, иметь как попало составленную программу, где в один клубок свяжутся несовместимые произведения, даже исполнение может оказаться весьма посредственным, и это абсолютно никак не повлияет на восторг слушателей. Само собой, пишу здесь предельно абстрактно, чтобы невозможно было догадаться, какие именно мероприятия привели меня к этим мыслям. К тому же подобные случаи были вовсе не единичны.
В такой обстановке можно сделать два диаметрально противоположных вывода: либо потребность эстетического праздника настолько сильна, что полностью затмевает и делает бессмысленным наличие какого-либо содержания в концерте, либо наоборот, в природе человека в принципе на деле нет какой-либо устойчивой потребности в эстетических радостях, а весь восторг — сугубо надуманное поведение. Первый вариант мог бы претендовать на истину, если бы воодушевление публики всегда бы вызывалось только очень искусной игрой артистов, что зачастую не так. Во втором случае приходится признать, что организаторы концерта могут слабо заботиться о том, чтобы программа представляла из себя нечто продуманное и связное. Внешняя причастность представления к сфере "возвышенного" сделает свое дело, а есть ли это "возвышенное" нечто настоящее, или просто надумано обществом — разбираться особого смысла не видно.
Предположить второй вариант крайне непросто. Если он справедлив, то многое сделает бесцельным. Многие культурные мероприятия окажутся просто общественной привычкой их устраивать, отобрав которую можно поставить человека в весьма затруднительное положение, когда он и сам не будет знать, зачем он ходил на тот или иной концерт.
Очень понравилась фраза, брошенная Джоном Голсуорси в его книге "Сага о Форсайтах", — "Красота не может утешать, если из неё вынули душу". Она подтверждает предположение, что если в культурном событии нет какого-либо рассказа, то всё прочее быстро теряет смысл. Ещё стоит вспомнить интересный фрагмент из фильма Андрея Тарковского "Сталкер", в котором один из героев говорит: "...а вот стоит в музее какой-нибудь античный горшок, в своё время в него объедки кидали... А нынче он вызывает всеобщее восхищение... Лаконичностью рисунка и неповторимостью формы. Все охают, ахают... а вдруг выясняется, что никакой он не античный, а подсунул его археологам какой-нибудь шутник, веселья ради. ахание, как ни странно, стихает...". Эта фраза просто потрясающе иллюстрирует, что значение чисто эстетического сильно преувеличивается. Надо признать, что всё красивое имеет ценность только тогда, когда оно служит формой облачения мысли.
Очень хорошо помню момент, когда быстро научился не терять критического взгляда на разные вещи. Произошло это под новый год, когда учился в восьмом классе. Кто-то, поддавшись праздничному настроению, взял несколько пучков блестящего дождя и нехитрым образом повесил его на классную доску. Должен был быть урок литературы, и в класс зашла наша преподаватель — Терёхина Татьяна Владимировна. Она быстро окинула взглядом новое украшение, затем коротко сказала: "Уберите, это безвкусно". Стоило мне это услышать, и самому стало совершенно очевидно, насколько глупым было украшение. Очень рад, что произошёл этот случай, поскольку с тех пор надолго научился не терять способности трезво и осмысленно смотреть на вещи.
Иногда схожие мысли приходят и в тех ситуациях, когда такое важное общественное явление, как культура тоже начинает вырождаться и приобретает достаточно нелепые формы. У Антона Чехова есть хороший рассказ "Ионыч", который мог бы замечательно проиллюстрировать, что тут имел в виду.
Ну вот и всё! Все мысли, которыми хотел бы поделиться, высказал. Хотел бы ещё в заключение отметить, что есть очень-очень много людей, которые в разное время оказали сильное влияние на все мои текущие взгляды. Это мои друзья, преподаватели и многие другие. Сознательно никого здесь не упоминал, чтобы невозможно было рассуждать, почему кто-то упомянут, а кто-то — нет. Исключение сделал только для Татьяны Владимировны Терёхиной. На деле это ничего не означает, поскольку помню многих и всегда рад продолжению общения.
Ещё обещал рассказать о некоторых вещах, с которыми особенно хотел бы познакомиться. Может быть, это и не очень удивительно, но их знаю просто колоссальное количество! Сейчас в стопке на ближайшее прочтение лежат романы Марселя Пруста из цикла "В поисках утраченного времени", а также конспекты лекций М. К. Мамардашвили, посвящённых этому gпроизведению. Также надо в ближайшее время прочитать два эпохальных американских романа: "Над кукушкиным гнездом" Кена Кизи и "Над пропастью во ржи" Джерома Сэлинджера. Продолжать этот список можно достаточно долго. Читать хочется много, а возможности крайне ограничены.
Из музыки хочу ближе присмотреться к творчеству Дм. Шостаковича. Его музыка крайне непроста, но за ней может многое скрываться. Композиторов, про которых хотел бы знать больше, тоже немало.
Теперь совсем всё! Всем до свидания! Если будет желание обсудить что-нибудь из написанного, прошу писать по адресу, указанному на главной странице.